Информация о наборе в группу
Расписании мероприятий
Исследованиях
Оставьте Ваш вопрос, мы ответим Вам в ближайшее время.
Цель вашего участия
Какой курс Вас интересует
Новый лицемер
Эссе Г. Честертона из книги "Что с миром не так?"
В переводе сотрудника центра "Свой Путь"



Новый вид завуалированной политической трусости сделал старую идею английского компромисса бесполезной. Людей пугают какие бы то ни было усовершенствования одним лишь фактом своего возникновения. Принято называть утопией и революционным сдвигом, если кто-то действительно живет своим умом, и у него это получается. «Компромисс» раньше означал, что половина буханки хлеба лучше, чем ничего. Среди современных государственных деятелей он, кажется, означает, что половина лучше целой буханки.

В качестве объекта для оттачивания доказательств, я возьму случай с несконачаемым потоком наших законопроектов об образовании. Мы ведь на самом деле задумали изобрести новый вид лицемера. Прежний лицемер, Тартюф или Пексниф, был человеком практичным, с житейскими задачами, замаскированными под религиозное благочестие. Цели нового лицемера по истине религиозны, хотя он утверждает, что они светские и носят сугубо практический характер. Его преподобие отец Браун, священнослужитель из Веслианской епархии, уверенно заявляет, что ему нет дела до вероучительной основы, его волнует лишь образование; и в то же время, по правде говоря, дичайший веслианизм раздирает ему душу. Его преподобие отец Смит из Церкви Англии благосклонно, в оксфордской манере, разъясняет, что единственный вопрос для него – это благополучие и эффективность школ, хотя, если честно, внутри викария кипят злые страсти. Идет война убеждений, замаскированная под политику. Я думаю, эти джентельмены из среды священноначалия вредят таким образом самим себе; но я в то же время уверен, что они на самом деле более благочестивы, чем сами готовы признать. Теология не вычеркнута как ошибка (хотя некоторые так думают), она просто оказывается сокрыта, как грех. Д-р Клиффорд стремится к утверждению богословской атмосферы так же, как и лорд Галифакс, но только речь идет о разных атмосферах. Д-р Клиффорд говорит о чистом пуританстве, тогда как лорд Галифакс – о чистом католицизме. Наверное, что-то можно с этим сделать. Есть надежда, что нам всем хватит соображения признать достоинство и особенность другой религии, например, ислама или культа Аполлона. Я вполне готов с уважением отнестись к вере другого человека, но ожидать, что я с уважением отнесусь к его сомнениям, досужим домыслам и заблуждениям, его политическим интригам и притворству – это уже чересчур.

Большинство нонконформистов, чутких к английской истории, могли бы усмотреть что-то поэтическое и национально-символическое в образе архиепископа Кентерберийского. Его обращения к рационально мыслящим британским государственным деятелям вызывает у них вполне оправданное раздражение. Большинство же англикан, расторопных простецов, искренне восхищаются д-ром Клиффордом как клириком баптистской церкви. Начни же он говорить как гражданское лицо, его и слушать никто не станет.

Но есть, однако же, и более любопытный случай. Один довод в защиту нашей неопределенности в вопросах вероучения все же существовал прежде – эта неопределенность спасала нас от фанатизма. Но сейчас даже этого она не делает. Наоборот, она умножает и освежает фанатизм с особой силой. Это одновременно и очень странно, и очень верно, и потому я попрошу читателя отнестись с особым вниманием к дальнейшему моему рассуждению.

Некоторые не выносят слова «догма». К счастью, они свободные люди, и для них имеется альтернатива. Есть две вещи, и только они две, для человеческого ума – догма и предрассудок. Средневековье было эпохой рациональной, эрой учений. Наше время, на пике своего существования, – это время поэзии и предрассудков. Учение – вполне определенная точка отсчета, предрассудок – это направление. Ну, например, вола можно сьесть, а человека нет – это учение. Есть нужно как можно меньше, что бы это ни было – это предрассудок, иногда называемый «идеалом». Пойдем далее: направление всегда более фантастично, чем план. Я скорее бы согласился воспользоваться самой древней картой, чтобы найти по ней дорогу в Брайтон, чем положиться на общую рекомендацию свернуть где-то налево. Прямые линии, не параллельные друг другу, в конце концов пересекутся, но кривые могут плутать вечно. Влюбленная пара может прогуливаться вдоль границы Франции и Германии, один с одной стороны, другой – с другой, покуда их не разлучат. И эта правдивая притча о том, как современная неопределенность приводит к разделению и утрате связи людей, пребывающих словно в тумане, друг с другом.

Верно не только то, что вера объединяет людей. Различие веры также может служить их объединению, при условии, что различие сохраняет свою четкость. Граница объединяет. Многие великодушные мусульмане и рыцарски настроенные крестоносцы, должно быть, были ближе друг к другу – поскольку и те, и другие хорошо усвоили свою догматику – нежели какие-нибудь два бездомных агностика в притворе часовни г-на Кэмпбелла. «Я говорю, Бог един» и «Я говорю, Бог Един, но в то же время Троичен» –это начало хорошей, склочной мужской дружбы. Но наше время превращает учения о вере в тенденции. Оно требует веры во множественность как таковую от того, кто верует в Троицу (потому, что таково его «устроение»), и человек, отправившись по указанному пути, со временем обретет 333 лица в Троице. Из мусульманина наша эпоха сделает мониста; пугающее интеллектуальное падение. На сегодняшний день от человека, прежде вполне здорового, требуется не только признать существование Бога Единого, но и признать, что никого другого и быть не может. И когда все, привыкнув не видеть дальше своего носа, наконец снова встретятся после долгой разлуки – христианин и политеист, мусульманин и язычник – каждый будет сильно раздражен и гораздо менее, чем прежде, способен понимать другого.

С политикой происходит то же самое. Наша политическая неопределенность разделяет людей, она не дает им объединиться. Шагая по краю пропасти в ясную погоду, люди мысленно пребывают где-то далеко, в тумане. Таким образом, тори может добрести до окраин социализма, если, конечно, он знает, что это такое. Если же ему скажут, что социализм – это дух, возвышенная атмосфера, благородная, неопределимая тенденция, он почему-то все же будет сторониться этой идеи и поступит правильно. Можно возразить на это, что устоять супротив тенденции в силах лишь здоровый фанатизм. Мне рассказывали, что японский метод борьбы предполагает не столько неожиданный натиск, сколько неожиданое отступление. Это одна из многих причин, по которым я не люблю японскую цивилизацию. Использовать капитуляцию как оружие – наихудшее движение восточной души. Хотя, конечно, нет силы, с которой труднее воевать, чем сила, которую легко покорить; силы, которая всегда отступает, а затем бьет. Такова сила великого беспристрастного предрассудка, во многом завладевшего современным миром. Против этой силы вообще не существует никакого оружия, кроме твердого как сталь здравомыслия, внутреннего решения не прислушиваться к сплетням и не подхватывать болезни.

Если кратко, разумная вера человека должна вооружиться предрассудком в эпоху господства предрассудков, так же, как она облекалась в доспехи логики в эпоху логики. Однако разница между двумя типами сознания четко и безошибочно видна. По сути, разница заключается в следующем: предрассудки друг с другом не сходятся, а вероучения всегда пребывают в столкновении. Верующие полемизируют друг с другом, а фанатики, наоборот, держаться порознь. Вероучение – дело коллективное, и понятие греха у людей одного вероисповедния общее. Предрассудок – дело индивидуальное, и стерпеть его способен лишь мизантроп. Так обстоят дела с двумя типами сознания. Их носители стараются реже встречаться; газета тори не станет обмениваться мнениями с газетой радикалистов, одна просто проигнорирует другую.

Истинное противостояние, справедливая редактура и идейный напор в газетных материалах для широкой публики – все это стало крайне редким явлением в наше непростое время. Хотя бы потому, что настоящий полемист – это прежде всего человек, умеющий внимательно слушать. Искренний энтузиаст никогда не прерывает спора, он выслушивает все аргументы врага так же тщательно, как шпион слушает подробности замысла неприятеля. Но если вы сегодня замыслили в самом деле спорить с оппозиционной газетой, вы столкнетесь с отсутствием пространства между откровенным насилием и увертками. Вы не добьетесь ничего, кроме словесной перепалки или полной тишины в ответ.

Современному редактору не обязательно иметь жадное ухо вдобавок к честному языку; он может быть глухим и безмолвным, и это будет считаться достоинством. Или он может быть глухим и шумным – и тогда это назовут агрессивной журналистикой. Ни в одном случае нет дискуссии, потому что цель современных бойцов идеологического фронта состоит лишь в том, чтобы зарядить своей идеей всех в пределах слышимости.

Единственный логичный выход из сложившейся ситуации – утверждение человеческого идеала. Рассуждая об этом, я постараюсь уменьшить объем метафизики и остаться верным разуму. Достаточно сказать, что до тех пор, пока у нас не будет мало-мальски внятного понятия о человеческой святости, допускаются любые злоупотребления, ибо эволюция может пустить их себе на пользу. Плутократ с научной подготовкой легко обоснует, что человечество сможет адаптироваться к любым условиям, которые сейчас мы считает плохими. Тираны прошлого обращались к опыту прошлого, новые тираны обратятся к будущему. Эволюция произвела на свет улитку и сову; эволюция может произвести человека-работника, которому для жизни потребуется пространства столько же, сколько улитке, и столько же света, сколько сове. Хозяин может без оглядки отправить чернокожего работать под землей, и тот вскоре превратиться в человека-крота. Хозяину ровно также не стоит беспокоиться, отправляя ныряльщика на дно моря, тот вскоре превратиться в амфибию. Людям не стоит беспокоиться о смене условий – условия вскоре изменят людей. Можно с усилием втиснуть голову в шапку. Не сбивайте оковы с раба, бейте раба, пока он не перестанет замечать своих оков. Единственный адекватный ответ на все эти убедительные аргументы в защиту угнетения – неизменный человеческий идеал, который нельзя ни с чем спутать или уничтожить вовсе.

Самый важный человек на земле – это идеальное существо, которого нет. Христианство специально, согласно Писанию, указало на высший разум человека, который в состоянии оценить происходящее в применении к человеческой правде. Наша жизнь и ее законы не оцениваются с высоты божественного превосходства, но лишь с позиции человеческого совершенства. Человек, считает Аристотель, является самому себе мерой. Сын Человеческий, считает Писание, будет судить быстрых и мертвых.

Вероучение, таким образом, не порождает разногласий. Наоборот, одно только вероучение и способно избавить нас от этих разногласий. Однако необходимо задаться вопросом, чтобы понять хотя бы приблизительно, какова та идеальная форма государства и семьи, что восполнит человеческий голод полностью или отчасти. Но когда мы приходим к вопросу о нуждах обычных людей, чего хотят народы, каков идеальный дом, дорога, правило, или государство, или король, или священство, тогда мы встречаемся с неожиданным и раздражающим препятствием, столь характерным для нашего времени. Тут мы вынуждены приостановиться на время и исследовать это препятствие.

Перевод Екатерины Аккуш
"Свой Путь"